природой, и большое сердце, в котором было столько любви ко всему вокруг, что многим становилось душно от собственной черствости рядом с ней.
Зои была хорошей львицей. Такой, которая следует законам стаи, не нарушает правил и не доставляет проблем.
Зои был хорошей львицей. А сейчас пробиралась под покровом ночи во временное жилище одиноких львов.
С того самого момента, как она впервые увидела Шейна, Зои наконец узнала какого это — влюбиться. Не той романтичной идеей, когда гормоны бурлят в крови и хочется рядом чужого тепла. Без разницы — чьё оно будет. А такой, когда не видишь вокруг никого. Когда есть он и есть все остальные.
И плевать уже на то, сколько правил они нарушили, нарушают и ещё нарушат вдвоём. Плевать на то, как сильно будет беситься старшая сестра и заламывать руки. Плевать, что думают о нем окружающие, ведь сама Зои видит — в этом льве есть тепло и живое сердце, способное полюбить, просто они спрятаны глубоко внутри.
Разбежавшись, львица запрыгивает в окно на втором этаже. Обращается, едва половина тела оказывается в проеме, ведь знает, что сильные руки уже ждут, поймают и заключат в объятия.
Так и случается. Лев прижимает к себе, обвивая нагое тело большими ручищами. И внутри у Зои все скручивается горячим узлом от чувств нежности, трепетности и аккуратности, с которыми Шейн прикасается к ней. Он зарывается носом в волосы и шумно вдыхает феромон, запах кожи и едва заметный оттенок роз, через кусты которых она пробиралась к нему.
И его поцелуи всегда ласковые. И пусть чёрные глаза пожирают, поблескивают от нетерпения, Шейн всегда ждёт, пока львица оплётет его шею руками и углубит поцелуй, разрешая большее.
Зои плавилась под прикосновениями огромных шершавых ладоней, оглаживающих бока и бедра, спину, плечи и плоский живот. Ее шею осыпают поцелуями, прикусывают мочку и проникают мокрым горячим языком в раковину уха.
Она и сама обнимает широкие плечи, массирует шею и сминает пальцами короткий ёжик волос на загривке, чуть оттягивая и распаляя льва сильнее. Выгибается и закрывает рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от яркой вспышки удовольствия, когда чужая рука добирается до левой ягодицы и чуть сминает, а пальцы проходятся по краям зажившей метки.
Зои нравится хранить этот маленький секрет от всего мира. Нравится чувствовать, что она принадлежит только этому льву и больше никому и никогда. Нравится ощущать, как сердце переполняется фейерверком чувств, стоит только посмотреть в блеск черных глаз и увидеть в их глубине точно такой же ураган и желание.
Шейн
Зои кажется маленькой, хрупкой, хрустальной. У нее глаза блестят ярче драгоценных камней. А улыбка может согреть пол континента — она ведь смогла растопить сердце оборотня, который этого совсем не хотел.
И лишь взгляда хватило, чтобы на шее сомкнулся толстый ошейник, а цепь от него как влитая легла в чужую ладонь.
И будто бы не было жизни до этого, будто оставался слеп, глух и окружён темнотой, а потом просто дверь распахнулась и ему позволили сделать первый настоящий вздох.
Шейн до сих пор проверяет свою метку, боясь однажды ее не найти. Пока пальцы плывут по нежной коже, сердце колотиться с такой силой, что даже больно в груди. И только края собственных клыков под огрубевшими подушечками могут спасти от этих чувств.
Он всегда бережно укладывает львицу на простыни и нависает над ней. Обводит бронзовое тело жадным взглядом и приникает губами, не оставляя ни одного участка кожи без внимания и ласк.
Доводит до исступления, до жалобных всхлипов и гневного взгляда блестящих от влаги возбуждения глаз. Зои не любит этого, но знает, пока не попросит, Шейн не станет в нее проникать. И львица каждый раз наливается ярко-красным румянцем и шипит ругательства, которые тут же переходят в мольбы.
Когда они вместе, едины и целостны, мир вокруг перестаёт существовать. Они крепко сплетаются, ловят шальные взгляды и глотают стоны друг друга.
Им вместе хорошо, правильно, тепло и уютно, спокойно.
А расставание каждый раз невыносимо, болезненно и даётся трудней и трудней.
Зои доверчиво прижимается и сопит под боком, видя наверняка яркие, красочные сны. А Шейн гладит пальцами бронзовое плечо и прикрывает глаза в наслаждении.
Всего на мгновение.
Ева
Ева не понимает, что сестра нашла в угрюмом молчаливом оборотне, который одним видом нагоняет страх на всю общину. Хорошие девченки любят плохих парней? Быть может. Но сколько ещё это будет продолжаться. Когда-то надо начинать строить семью.
Ева не знает, хочет ли она, чтобы сестра нашла своего истинного. Ведь прочувствовав жизни «с» и «без» уже никогда не станешь прежним. Она вот не смогла.
Много лет львица живет с вырванным куском души, огромным, невосполняемым, бесконечно задаваясь вопросом — «зачем?». Она потеряна. Безвозвратно, окончательно. Бесполезна. Так что ее держит вообще?
Сестра? Зои выросла. И, кажется, больше не нуждается в ней. Ее забота теперь только тяготит и раздражает, так может пора отойти в сторону и не мешаться под ногами?
Она все равно уже и не помнит ничего о любви. Поэтому и не принимает серьезно эту связь, кажущуюся абсурдной и неправильной.
Ева понимает, но ещё не может этого принять. Бесится, когда не находит рано утром в комнате Зои и идёт в единственное место, где та может быть.
Ворваться в дом львов, в спальню одного из них не самый умный поступок. Но то, что Ева видит внутри, повергает ее в шок и лишает речи.
Зои лежит к ней спиной, по-хозяйски закинув тонкое бедро на крупную фигуру рядом. Тонкая простыня, которой они судя по всему накрывались, уже слетела на пол, обнажая тела.
На поджарой бронзовой ягодице белеет след от клыков. Метка! На заднице!
Как только понимание догоняет шокированную львицу, она набирает в легкие воздух и ревет на весь дом.
Марк
Марк отвык жить в стае, подстраиваться под нее и быть постоянно окружённым другими оборотнями. Ему уже почти сорок и большую часть жизни он провёл среди людей. Но предложение едва знакомой львицы для него было слишком уж соблазнительным. Он мог помочь кому-то избежать той участи, что постигла его самого. Его раны уже затянулись, но холодная месть никогда не перестаёт быть сладкой на вкус, и если на эти земли сунутся те, кто однажды забрал его семью — пощады не будет.
Вот только до этого ещё далеко, а пока он вынужден просыпаться под рёв разъяренного гризли.
Марк не утруждает себя одеждой, плавок вполне достаточно в доме для одиноких
